Tags: настроение.

объятья

(no subject)

Окончательно убрала сегодня все осенние куртки-плащи, вытащила из шкафа пуховик. И хотя ночной снег к полудню еще тает - зима уже неизбежна. Сижу под пледом, читаю роскошную книжку про старость и смерть. В марте я ее забросила, прочитанной наполовину, а сейчас - самое то, можно вернуться и наслаждаться текстом, думать и проживать.
Кто-то пытается еще догнать украденное у нас нынче лето, а кто-то нырнул с головой в работу, пытаясь спастись от безумной усталости этого года, а у кого-то уже просто нет сил даже на простые действия.
Перечитала сейчас комментарии к этому двухгодичной давности тексту - и стало как-то очень тепло. Как будто качнулся оранжевый свет в абажуре, стали потрескивать дрова в печке, запахло бабушкиными пирогами, по стенам ожили тени - вовсе не страшные, а скорее загадочные...
Недавно услышала, что ученые - вовсе не британские, а наши отечественные, хотя кто их знает, этих ученых - исследовали и обнаружили, что когда взрослый усталый человек рассматривает фотографии из своего далекого прошлого или вспоминает счастливые моменты своей жизни - ему становится значительно легче. Вот, кстати, в книжке, которую читаю - про это тоже написано, что вспоминать детские и юношеские радости очень полезно для здоровья. Ведь все эти прекрасные моменты - они точно были, и в них точно были радость, любовь, счастье, тепло, нежность, забота, вдохновение. И этого уже не вычеркнуть из жизни, какие-бы потом трудности не случались. И их - этих моментов - совершенно точно никто и никогда у нас не отнимет.
А давайте повспоминаем, а?
Делитесь, чем не жалко!


                     
объятья

(no subject)

Утром еще шел дождь, удивительно не по сезону, застывая на асфальте ледяной скользкой коркой, и снова растекаясь под ногами. И вдруг внезапно, за каких-то полтора часа все засыпало снегом. Зима? Вроде бы давно пора, но как-то грустно.
Все, как в человеческой быстротечной жизни. Когда ты рождаешься - ты не знаешь, какой сезон за окном, и тебе, по большому счету наплевать. Мир значительно больше тебя и времени впереди - необъятно много. Потом, в какой-то момент ты начинаешь ждать весну, и все время не веришь - уже она, или еще нет? Вот вроде проклюнулись листья, а вот снова заморозки и талый снег хлюпает под ногами. А вот прилетели птицы и громко чирикают воробьи, это уже оно? Или зацвела черемуха, ой, как в песне - цветет черемуха к похолоданию... А вот уже и сирень, и экзамены, и выпускной.
А потом - очень быстротечное лето. Вот только в него поверил, вот только развернулась буйная зелень, и одуванчики, и ромашки, и пахнет медом и яблоками - но уже потянуло холодком, и вечером неуютно и слишком свежо, и небо не такое яркое. И еще хочется длить и длить - но уже небо плачет дождем, и уже вдруг осень, и очень не верится, потому что внезапное бабье лето, и неожиданно вдруг тепло, хотя уже застывали лужи и даже однажды было что-то похожее на снег... Но вдруг, ведь еще - очень рано, и очень не хочется из тепла и неги в сумерки и холод. Но каждый день - чуть темнее и короче, и холод тебя догоняет и заставляет кутаться в шерстяное и мохнатое, и призрак зимы - долгой, холодной и неизбежной подступает все ближе. Как хорошо тем, кто может в берлогу и проснуться сразу в весну. Но зима неоступна. Ход времени изменить нельзя, это колесо крутится только в одну сторону. "К свадьбе, к зиме, к разлуке".. Блажен тот, кто доживет до весенних ручьев.

                                 
лето

Погодное-настроенческое...

Песенка из далекого времени. В те давние романтичные времена, когда совсем не слабо было хоть с рюкзаком под дождем, хоть под снегом в палатке, она была почти гимном в особом кругу. И странным образом поется сегодня целый день. Потому что в такую несносную погоду нужно же чем-то утешаться.


лето

"...То, что цвело и пело - стало вином и хлебом..."

Тоскливый дождь и хмарь за окном закончились внезапно. Так бывает всегда во вторую неделю сентября. Небо очистилось, выглянуло солнце. В одночасье, вчера еще почти зеленые деревья за окнами позолотели. Улица сначала удивленно, а к середие дня вполне уверенно раскрасилась недогулянными летними цветными платьями, ослепила голыми девичьими коленками и плечами. Бабье лето. Несколько дней краденого тепла, внезапно затопившей городские парки и скверы красоты,  ощущение ненадежности и надежды, скоротечности несмелого счастья, смешанного с печалью и предчувствием скорой потери. Этот коктейль наполняет, пьянит, дарит особую радость. В эту пору хорошо случайно влюбляться, закружившись на пару месяцев в яростном танце любви и смерти. Влюбляться, быть ветренной и ненадежной, забыв, что все кончится к ноябрю.
 В эту пору хорошо медленно гулять среди деревьев, шурша листьями и подставляя лицо обманчивому солнцу и чувствуя ток крови внутри себя. Как будто перелистываешь листки календаря, пахнущие чуть прелыми листьями и спелыми яблоками, как будто перебираешь забытые сокровища, цветные камешки былого счастья. Сколько их накопилось, каждый теплый на ощупь и имеет свой цвет и форму, каждый звучит своей мелодией.
Бабье лето. Последний всплеск ясности перед грядушими снегом и тишиной. Последний обман перед неизбежным. Только в эту пору бывает такой воздух и такое острое ощущение жизни.
В сумерках кружу по парку своей юности, почти на ощупь пытаюсь найти среди деревьев рябину. Парк темен и пуст, и только редкие парочки обнимаются в дальних его уголках. Ах, мой падший Ангел, я уже слышу тебя и возвращаюсь. Я всегда слышу тех, чью душу я видела.

                фото 3 (4)фото 2 (8)
                                                фото 1 (8)

Время - ностальжи

В последние несколько русалочьих дней судьба мне причудливо подкидывает нечаянные встречи из давнего, с берегов тех полузабытых рек, в которые нельзя войти дважды, невозможно, да и незачем. Как будто в моих руках оказался калейдоскоп с цветными волшебными стеклышками, где каждый яркий осколок – кусочек утраченного счастья. Как будто я один за другим переворачиваю листочки календаря из тех лет, где я еще совсем юная и наивная, где много надежды, радости и удивления и где почти совсем еще нет боли. Мимолетно – на мгновение, на час, на день вдруг возникают люди очень близкие когда-то. Как будто морская волна выносит на песок мокрые камешки разной величины и расцветок – и смывает их обратно. Зачем и почему мне это сейчас, почему и зачем именно сейчас – я еще до конца не понимаю, только прислушиваюсь. Я держу в руках эти осколки, рассматриваю, любуюсь, перебираю с улыбкой и тихой грустью и прислушиваюсь, складывая какой-то новый узор из них.

Когда-то очень давно, еще в позапрошлой жизни, а то и раньше, меня, правильную девочку из хорошей семьи вдруг занесло в мир мне совершенно незнакомый, ну, разве что по фильмам и книгам, туда где «эй, ямщик, гони-ка к Яру», где цыгане и лихие люди. Было не страшно, было азартно. До той поры я, пожалуй, ни разу в ресторане и не бывала, да и кто помнит времена доперестроечные в курсе, что тогда они считались злачным местом, и уж точно не для приличных девочек. И хотя они не пустовали, как и теперь, это была совершенно другая субкультура. Совершенно для меня неизвестная.
Да, человек, который меня туда привел, был совершенно из другого круга, с другими манерами, из мира, про который я мало знала. Забавно, но ничего там особенного не оказалось, и один кабак был похож на другой, различались едва ли кухней (вспомним про продуктовый дефицит того времени) и интерьером, практически никогда – ценами и контингентом посетителей. А еще они были похожи музыкальным репертуаром. Мы все же ездили в разные, но каждый раз история повторялась – даже если мы садились за самый дальний столик в самом дальнем углу, то все равно, минут через двадцать моего спутника добывали и вручали микрофон, а если у музыкантов оказывался инструмент, то и трубу.Спрятаться не удавалось, да, похоже, ему это нравилось.
 Редкостный голос, как будто специально созданный под кабацкий шансон, и потрясающее соло на каком-нибудь стареньком Бахе.  Нет, он не был кабацким музыкантом. Он вообще ушел из музыки навсегда, и потому что лучше всего удавался именно шансон, вроде несерьезно, где кроме кабака он нужен, дурной вкус,  и потому что начинались трудные времена, и нужно было кормить семью, а он относился к этому очень всерьез…И хотя он всю жизнь застывал надолго у окон магазинов музыкальных инструментов и втихаря записывал минусовки, он ни разу не поменял своего решения.  Мне очень жаль.

Я не знаю, остался ли где-нибудь в городе хоть один ресторан, где до сих пор звучит шансон, мне кажется что – нет, с тех пор все очень сильно поменялось. Впрочем, я и правда не знаю, в ресторанах бываю крайне редко, разве что захожу только пообедать, да и то в основном в поездках.
Сегодня мне пели просто так. Как будто получила затерявшееся письмо из далекой юности.

Девятое мая

  За окнами погода плачет дождем. Утром, во время парада, он был несмелым, а сейчас вода течет от души, разгоняя с улицы прохожих. Я не вышла сегодня из дома, поймав себя на странных чувствах, и даже включила телевизор, что делаю крайне редко. Застала конец парада и шествие «Бессмертного полка», под странные комментарии дикторов. И лица – смесь радости и неловкости, смущения и чего-то еще, невнятного.
  Я не люблю праздники, особенно массовые, с обязательными «праздничными» рутинами, радоваться по расписанию мне никогда не удавалось. Но День Победы всегда для меня был днем особенным, и, пожалуй, единственным признанным моей душой праздником. И если в майские я часто сбегала на природу, в лес, отказываясь что-либо «демонстрировать», то девятого всегда хотелось в город, в толпу. Память лукавит, что всегда было солнечно, и вспоминается, что отродясь было ощущение именно праздника. Чувство гордости, причастности к чему-то огромному, и много света и ощущения жизни, бурлящего потока. Утренний пафосный парад, с долгими репетициями накануне, пионеры с цветами у вечного огня, цветущие яблони, бурлящий город, и традиционная молодежная тусовка – «Весна УПИ», когда, как казалось вся юность города затопила улицы. Песни, под гитару и без, и праздничный салют. Биение жизни перекрывало излишнюю пафосность празднования.
  И вот уже несколько лет все эти чувства растворяются, как остатки сахара в остывшей кружке чая. Задумалась – почему?
  Пожалуй, меня не раздражают ни георгиевские ленточки, неуместно воткнутые куда ни попадя, ни нелепость разных лозунгов и рекламных акций. Ни даже идеологические баталии вокруг событий тех лет и их оценки. Что-то другое…
  Моих дедов, проживших войну насквозь, давно уже нет в живых. И если честно, ни мы, внуки, ни они сами особого геройства не чувствовали. О войне в семье говорилось скупо. Мой дед, Калашников Степан Алексеевич, бывший буденовский кавалерист, получил бронь, будучи эвакуированным из Питера с Охтинским химкомбинатом в первые дни войны, и все военные годы провел здесь, на Урале, так и оставшись здесь навсегда. Долгие годы тыловики вообще участниками войны не считались, их медали и ордена, полученные за каторжный труд, были как будто «несчитовыми», второсортными, раз не под пулями полученными. Только в восьмидесятых их тоже потихоньку стали признавать ветеранами.
  Второй дед, кадровый офицер, Романов Павел Георгиевич, лишь иногда упоминал, что на передовой никогда не был, хотя участвовал еще с Финской и до последнего дня. Комиссован был почти сразу, по приказу, когда сотни офицеров были уволены из армии, и всю оставшуюся жизнь преподавал, больше, как казалось, гордился именно своей преподавательской деятельностью. Но к празднику относился особо, и на его последний парад, в тот год, когда какой-то затейник додумался вывести пешим маршем восьмидесятилетних и старше ветеранов, пару дней репетировать, и заставить их шагать несколько километров по центральной улице, отправился упорно, уверенно отклонив уговоры остаться дома или хоть какого-то сопровождения. Ему важно было в его под девяносто быть в строю.
  Родители мои, мама, родившаяся через несколько дней после начала войны в предблокадном Питере, и отец, совсем мальцом взявший на себя ответственность за семью, уже смотрят на праздничный салют только из окна, здоровье к гуляньям особо не располагает. Они тоже никогда про войну особо не говорили, разве что сейчас отца прорывает на детские воспоминания про эвакуацию, поезд под бомбежками, пулю, застрявшую в шапке где-то на одном из железнодорожных перегонов, про отловленных сусликов, вполне себе съедобную добычу в голодуху.
  Да и сама я – уже уходящая натура.
  На днях кто-то в ленте написал, что нынешняя круглая дата для тех, кто еще жив из переживших войну, последняя. Уже через десять лет они уйдут насовсем. Это правда.
  В той гамме чувств, которую они нам, внукам, транслировали – а мы зеркалили - было много всего – боли, скоби, ярости, ненависти, но было и много радости, ликования и жизни, ее биения, надежды. А сейчас нечего отзеркалить и напитаться, и остается только неловкость и растерянность.
Настало время помина души и оплакивания. Отпускания. А мы не умеем и не знаем как. И пытаемся уцепиться за «праздник», не понимая, что праздновать. А праздник утек сквозь пальцы вместе с вот этой жаждой жизни и надеждой, умением радоваться нашими дедами – прадедами.   Наше празднование всегда было их отраженным светом.
  Нам больше нечего разделить с ними – мы не причастны.
  Нашим детям, воспитанным в уважении, достались только отголоски  и заветы помнить. А для них это уже далеко, как взятие Бастилии, и не прожито изнутри. Просто дата, требующая уважения. У них уже давно своя собственная жизнь, и не надо их стыдить, что у них криво получается чтить память о войне. Они стараются как умеют.
  Утрачены традиции поминания, даже в недавнюю радоницу каждый по-своему, как понимает. Не обучены. От этого нелепо и неловко пытаемся собрать осколки рассыпавшегося, ни чувствуя внутри ни особой победной радости, ни сильной боли, но по привычке пытаясь пометить полосатыми ленточками и глупыми мантрами.
  Когда-нибудь, может, научимся и мы.
  А пока за всех нас сегодня небо плачет дождем.